Роман Суржиков
REPLAY Вдовца звали Серж.
Он не был глуп, не был беден, не был нагл, не был самоуверен. Одним словом,
он не был.
С мягким упорством доводчика, закрывающего дверь за покупателями в гастрономе,
он добивался руки Анни.
Брат Анни, ее мать и ближайшая подруга были очарованы Сержем. Правда, причины
очарования были у них различны. Брат восторгался его мужественностью, напоминающей
арматуру; мать – двухкомнатной квартирой на Владимирской; подруга – тем, что
Серж совершенно не похож на ее собственного мужа.
Анни изо всех сил искала повода выйти за Сержа. И не находила.
В четверг, 18-го марта, Серж упрекнул Анни в том, что у нее совсем не бывает
для него времени. Работа для нее всегда на первом месте, а он ведь тоже живой
человек, ему нужно ее внимание, и он думал, что вправе… От необходимости чувствовать
вину Анни разозлилась. Злость удавалась ей скверно, депрессия – куда лучше.
Анни ушла в себя так глубоко, что на поверхность донеслось лишь: «Я переживаю
период фрустраций» и «Все это чепуха и чушь, не обращай внимания». Момент был
удачен, Серж атаковал:
– Прости меня, пожалуйста. Я же вовсе не посягаю на твою свободу, что ты! Мне
просто нужно поговорить с тобой. Ты же согласна, что нам с тобой есть о чем
поговорить?
Тема предстоящего разговора была ясна. Правильней было бы отказаться сразу же,
отрезать. Но сил на это не было, Анни отложила разговор до завтра. Позже она
не раз вспоминала эту отсрочку.
Когда прощание Сержа задохнулось в повешенной трубке, Анни поняла, что ей нужно
побыть наедине с собой, разобраться в своих мыслях. Подумать. Найти ответы.
Лучше всего это делать в одиночестве.
Спустя полтора часа она сидела в кафе «Реприза», что на Подоле, со своим почти
другом Норманом. Тот слушал, курил длинную «Вирджинию» и разглядывал собственные
пальцы. Пальцы Нормана были абсолютно безупречны, что придавало ему некоторую
холодность.
Анни рассказала о перезрелом женихе; о родных, влюбленных в него; о неотвратимом
предложении, которое последует завтра. Почти друг заметно оживился, когда принесли
фруктовый салат и капуччино, втянул запах ванили, собрал ложечкой пенку. Чтобы
придать рассказу убедительности, девушка принялась жестикулировать. Широким
взмахом руки передала обобщение «все».
– Все хотят моей свадьбы. Все кругом! Как будто теперь такая мода. Ты хотя бы
не хочешь меня выдать?..
Норман охотился на виноградинку в салате.
– Однажды я доказал логически, что брак – это бесполезный ритуал. Правда, как
с теоремой Ферма, доказательство потом потерялось. Если оно отыщется, человечество
станет намного счастливее.
Анни улыбнулась почти искренне, затем пересказала последний конфликт с Сержем.
Норман спросил – на что похож этот Серж? Анни ответила:
– Брат говорит, на арматуру. Да ты его знаешь. На моем дне рожденья вы виделись.
Норман спросил: это тот самый Серж, который в муках рожает комплименты? Анни
ответила: он самый. Тогда Норман поднял глаза, похожие на холодные висюльки
люстры, и впитал оливковый взгляд Анни.
– Он скверный человек. Неприятный. Я понимаю, в этом деле советы ничего не значат…
так что ты не слушай советов. Просто откажи ему.
Анни следовало бы защитить жениха. Даже не будь он женихом. Она терпеть не могла,
когда о ком-нибудь говорят плохо. Анни смотрела в хрустальные глаза Нормана,
молчала и думала, что в этот момент в нем как никогда много мужского.
Когда Анни вернулась домой, Марджори еще не спала. Дочь застала ее за шоу Опры
Уинфри. Перепрыгнув порог гостиной, воскликнула:
– Здравствуй, мА!
И тут же убежала на кухню за чаем. Марджори пару минут удивленно прислушивалась
к шагам дочери, затем прокричала:
– Что случилось, Анюта?
Анни, пританцовывая, снова вбежала в гостиную.
– Завтра Серж сделает мне предложение!
* * *
Особое очарование Сержа заключалось в умении поступать предсказуемо. Он не приносил
неприятных сюрпризов – только приятные ожиданности.
В пятницу, 19 марта, он с алым букетом в руках встретил Анни у памятника княгине
Ольге. Невест пока еще не было – они слетятся сюда завтра днем в своих белых
оперениях-тумбах. Миновав отчаянно голубой Михайловский собор, пара направилась
на Владимирскую горку. Серж молчал дорогой, а войдя в беседку повернул Анни
к себе и заговорил. Она могла даже не слушать. Будь у нее безупречные пальцы,
наверное, она разглядывала бы их. Когда прошла решающая пауза, Анни сказала
«нет». Точнее, она сказала:
– Понимаешь, сейчас не очень подходящее время для этого. Нужно решать сразу
слишком много вопросов, и прибавить к этой куче еще один… Не сейчас, хорошо?
Только на мгновение брови Сержа приподнялись. Потом он улыбнулся осчастливлено
и прижал к себе девушку.
– Хорошо, милая! Конечно! Я хочу от тебя только искренности. Самое важное –
быть честными друг с другом.
* * *
Теперь Серж звонил ей каждый вечер. Иногда ее не было дома, иногда Анни подробно
отвечала на вопрос: «как твои дела, дорогая?», а он участливо слушал ее. Анни
любила метафоры – они обращали ее проблемы в тонкую самоиронию. Серж не любил
метафор – они лишали его возможности обоснованно посочувствовать и дать совет.
Он терпел, и, выслушав, выказывал заботу даже тогда, когда ничего не понял из
рассказа. О себе говорил мало, строго фактически, больше в будущем:
– Направят в командировку. Придет новая техника, будут заботы. Всем обещают
премию. Мы увидимся завтра?
Обиды – никогда. Раздражение – никогда.
Что же в нем скверного? Или неприятного?
По возможности, пару раз в неделю, Серж водил Анни куда-нибудь. Выбор «куда-нибудь»
был вовсе не случаен: кафе с живым джазом, увесистые рестораны, иногда концерты,
по выходным – прогулки на природе. Редко – кино и театры, никогда – вернисажи
или дискотеки. Анни без труда подвела итог: они ходят туда, где Серж может ласкать
ее заботливым взглядом, полуобняв за плечи, участливо слушать, понимающе кивать.
Посоветовать, поделиться опытом.
Вечером он привозил ее домой на такси, целовал на прощанье и открывал дверь
парадного.
Так что же?..
Марджори с усилием оторвалась от салатного творчества, сполоснула руки, уселась
напротив Анни и устрашающе начала:
– Анечка, давай поговорим откровенно.
Откровенно Серж был старше Анни – и годами, и характером. А ей, откровенно говоря,
очень нужно мужское покровительство. Ведь она росла без отца, и никакой обиды
тут нет, а девушки, кого воспитывала одна мать, обычно вырастают взбалмошными
и не знают сами, чего хотят. Доченька, если уж говорить откровенно, ты и сама
не знаешь, чего от тебя ждать. А Сережа – он, на самом деле, такой постоянный.
Он стабильный, откровенно говоря.
– Мам, чем плох Серж?
– Плох? Что за странный вопрос. Зачем ты ищешь в человеке плохое? В каждом найдешь,
если очень постараешься, но зачем зря душу травить, если видно, что он тебе
подходит?
Тори отработанным движением округлила глаза и часто-часто захлопала ресницами,
напоминая бабочку:
– Серж – плох? Ну и вопросики!.. Абсолютно нормальный мужчинка, по-моему, тут
ни прибавить, ни отнять. Вот ты послушай, я в понедельник зашла по дороге домой
в парикмахерскую на Украинки. Ты понимаешь, домой я прихожу, конечно, уже после
восьми. Кажется, в пол-десятого, где-то так. Мой сидит в кухне за столом, с
газетой, а перед ним – пустая тарелка. Чистая. Он говорит мне: «Ну». Ну ты представляешь!
Анни вполне представляла и попыталась убедить в этом Тори. Та продолжала аргументировать:
– А еще вчера. Это он называет корпоративным праздником! Ага! А я звоню ему
в девять, и трубу берет какая-то девица и заявляет: «Он, девушка, в туалете.
Может, ему туда передать что-нибудь?» Нет, ты представляешь! А мой заявляется
домой в одиннадцать. И как ни в чем не бывало, такой веселый! Да я об его голову
чуть тарелку не разбила!
– Чистую… – машинально вставила Анни.
– А?.. Ну да, ты понимаешь… А Серж – да что ты, нормальный мужик! Подмигивал
мне на твоем дне рожденья…
Алек, брат Анни, отнесся к вопросу серьезно. Помассировал виски, собирая мысли
в пучок, как собирают волосы на затылке. Потом сообщил:
– Я не могу не восхищаться его мужественностью! Да, это именно она. Самое настоящее
проявление мужественности сильного человека.
Анни спросила: о чем ты? о его лысине?
Алек пояснил: о манере держаться.
– Ты же видишь, как он старательно обходит в разговорах свою боль. Ведь Серж
потерял любимую меньше двух лет назад! Легко ли после этого строить новые отношения?
А смотреть на новую девушку и не видеть в ней черты той, прежней любви? Ему
удается это как никому. Серж превратил свою боль в заботу о тебе! Вместо того,
чтобы думать о потере, он занимает мысли твоими проблемами. Вот настоящее благородство!
Сперва Анни скривилась от приторного пафоса брата, затем до нее дошел смысл.
Ведь Серж – вдовец! Она и забыла об этом…
Изменилось ли что-то?
Скверный вдовец?.. Неприятный вдовец?..
Нет, не звучит.
* * *
В апреле занятия у Анни окончились. Времени стало еще меньше – теперь оправдать
себя было уже нечем, приходилось работать над дипломом.
Дома были брат-программист с претензией на компьютер, вечно озабоченная Марджори,
беспрестанно звонящий телефон.
У Сержа было удобное кресло перед компом, безлимитный интернет на выделенке,
множество книг по экономике и кофеварка эспрессо.
Еще были темно-красные простыни.
Он часто спрашивал: «Тебе хорошо со мной, котенок? А вот так – хорошо?»
Еще спрашивал: «Ну как там наши дела? Работа движется?»
И еще спрашивал: «Солнце, что приготовить на ужин?»
Умелая забота, отработанные вопросы.
Анни чувствовала, что живет внутри призрака. Слышит то, что говорят призраку,
ест то, что готовят ему, ложится там, где для него постелили. В тени было тепло
и уютно. Ей только хотелось увидеть призрака в лицо.
Однажды в субботу Сержа внезапно вызвали на производство. Он уехал второпях,
оставив Анни одну в своем доме. «Ты почитай журналы, посмотри какой-нибудь фильм,
а я вернусь очень быстро. Даже соскучиться не успеешь.» Анни не собиралась скучать.
Что ей смотреть – она прекрасно знала.
Анни принялась за его фотоальбомы. Отыскать их не составило большого труда –
разумеется, они были в выдвижном ящике шкафа-стенки, как раз под полкой с Чейзом,
Пелевиным и Кастанедой. На полтысячи картинок десять на пятнадцать Анни потратила
двадцать минут. Подходящей среди них не было. Ни одной.
Конечно, встречались фото, где Серж оказывался вдвоем с девушкой. Все они были
или слишком давними, или слишком легкомысленными, или слишком дружескими. Лица
девушек почти не повторялись. Ни одна из них не подошла.
Особый заветный альбом с той девушкой, видимо, покоился в укромном месте. Как
и подобает святыням. Анни методично вскрыла все сокровенные уголки квартиры:
зашкафы, поддиваны, междукниги, разноящики. Она ясно представляла себе искомый
альбом: он тяжелый и коричневый. С первой же страницы, в бесстыдном контрасте
с суровой кожей переплета, улыбается та. В черных шортах и пестром топе. Наверное,
с рукой Сержа, налипшей на голом плече. А может, одна – тогда на фоне фонтана.
На второй странице они уже на Владимирской горке, на третьей и четвертой та
умащивается в кустах магнолии, и не может умоститься аж до пятой страницы. Потом,
конечно, идут прогулки-поездки, может быть – чем черт не шутит! – даже на море.
Потом, опасливо сбившись к концу альбома, все еще хранят ошметки пафоса свадебные
фото. На них та в очень узком голубом платье, которое Серж не мог не осудить.
Его черная тройка заслуживала рядом с собой благонравной белой тумбы… Потом,
после свадьбы, есть только одна карточка – на ней та сидит на диване, подобрав
босые ноги. Ну а рядом со священным альбомом, в том же самом зашкафе, имеется
и фотография в фарфоровой рамке, с дарственным помадным следом на стекле. И
рядом черным маркером выведено: «прощай».
Анни не нашла ничего – ни единого фото погибшей жены Сержа.
Зато ее добычей стала пухлая папка с открытками. Девушка перечитала их все.
Серж был убежденным и старательным коллекционером лести. В папке нашли приют
все письменно заверенные крохи тепла, что он получал когда-либо. На клетчатых
листках, на типографском картоне со снопами роз, на лаковых адресах от Халлмарка.
От той писем не было. Ни строчки. Анни уверилась в этом еще до того, как дочитала
до конца.
Если у Сержа и была жена – ни единого следа от нее не осталось.
Кто сказал, что он вообще вдовец?..
– Норман, ответь мне, пожалуйста…
Аллея истекала каштановым цветом. Норман рассуждал о маргинальности целующихся
парочек на скамейках, похлебывая из бутылки оранжевый яд.
– Ответь мне, пожалуйста. Представь, что ты потерял близкого человека. Очень
близкого. Ну… бывает же такое. Что ты сделаешь, чтобы забыть его?
– Хм… Странный вопрос… Конечно же, я буду повторять его имя на все лады, говорить
со всеми о том, каким чудесным он был, смотреть его фотографии и слушать его
любимую музыку. Когда от всего этого меня начнет тошнить, а его имя превратится
в жвачку из четырех букв – тогда я и пойму, что забыл.
Анни рассказала о поисках в квартире Сержа. Спросила: ты бы уничтожил фото на
его месте?
Возможно – фото, сказал Норман. Но не письма. На лица бывает слишком больно
смотреть, тогда фотографии хочется сжечь или засунуть куда подальше. Записки
– другое дело. И открытки, и письма. Это голоса умерших, на них рука не поднимется.
Анни нахмурилась:
– Неужели она ничего не писала ему?
– А ты ему много пишешь?
– Только по аське… Ты прав, это действительно нехорошо. Так нельзя. Нужно писать.
* * *
Переодевшись, Анни вошла на кухню, уселась перед тарелкой с дымящимся и душистым
чем-то, рассеянно пошевелила вилкой, пытаясь отсортировать картофель от мяса.
Только тогда Серж спросил:
– Котенок, что ты искала сегодня?
– Искала?
– Ящики все перерыты, книги стоят по-другому. Что случилось, дорогая?
Анни пожала плечами и растерянно соврала:
– Искала книгу об архетипах, моего любимого Авессаломчика.
Серж сказал, что у него и в помине не было такой. Прибавил – если встретит,
купит обязательно. Как-как зовут автора?
С удовольствием глядя, как Анни жует, он продолжил:
– Ты пойми, я же совсем не пытаюсь контролировать тебя. Я даже не спрашиваю,
где ты была полдня. – Тут он сделал паузу. – Видишь, я же не спрашиваю. Ты имеешь
право как угодно распоряжаться своим временем. Я только хочу, чтобы мы доверяли
друг другу. Любые отношения строятся прежде всего на доверии.
– Угу.
– Ты просто могла спросить меня, если тебя что-то интересует. Запомни: ты можешь
спокойно спрашивать меня о чем угодно. Да, котенок? Обещаешь?
Анни пообещала, не понимая до конца, что именно.
Когда он засопел на бордовой простыне, она осторожно выбралась из-под его конечностей
и на цыпочках вошла в кабинет. Разумеется, паспорт Сержа оказался в дипломате.
Серж открывал его вечером и не сбил код.
Анни с минуту смотрела на две чистые страницы семейного положения. Затем схватила
трубку телефона. Брат еще не спал, жеманно протянул:
– Дааа…
– С чего ты взял, что Серж вдовец?
– Мнуу… Он саам сказа… Да, он сам мне сказал. Конечно, я мог и ошибиться в лексических
формах, напутать что-нибудь…
– Рррр! Это важно, вспомни. Когда он сказал об этом, какими словами?
– Нуу, это было… ммм… если не изменяет память, на твоем безднике. Ну да, именно
на нем. После такого жирного целюлитного торта. Серж сказал, кажется, что он
уже терял близкого человека, то есть жену… Ну и не хочет расстраивать тебя этим,
но если у тебя есть предубеждения против вдовцов – чтобы я тут же сказал ему
об этом, ну и он не будет докучать тебе. Словом, Серж поступил как настоящий
джентльмен…
– «То есть жену» – это были твои слова, или его?
Алек задумался.
Анни пропустила момент, когда клацнула параллельная трубка. Дыхание Сержа в
микрофоне стало неожиданностью. Она выбежала в коридор:
– Ты подслушивал!
– Я в своем доме, черт возьми! – Взревел Серж, и тоже швырнул трубку. Анни отшатнулась.
– Я не желаю, чтобы эту тему обсуждали! Тебе ясно?!
– Прости, – буркнула Анни, потупившись.
В Серже что-то щелкнуло. Его лицо на глазах сменило выражение.
– Ты меня прости, котенок… Просто мне больно слышать об этом… Особенно когда
говорят за моей спиной. Лучше давай я сам расскажу тебе все. Хорошо, солнце?
– Расскажи.
– Мне… – его голос споткнулся, – нужно собраться с мыслями.
– Как-нибудь расскажи.
– Да, конечно, дорогая!
Он обнял Анни, подержав недолго, перенес в спальню.
* * *
За завтраком Анни собиралась с духом. Собиралась за салатом, яичницей, круассанами
и сыром. К пятому глотку чая она решилась:
– Скажи пожалуйста, как ее звали?
Серж скривился. Внезапно и болезненно, будто ему в глаз воткнули вилку. Ожидая
ответа, Анни представляла, как студенистая глазная жижа вытекает по мельхиоровым
зубцам и капает на скатерть.
– Дорогая, разве ты не понимаешь, что делаешь мне больно?..
Анни остро захотелось провернуть вилку в ране. Сколько вы были вместе? Какое
белье выглядывало из-под ее шортов? Чем пахло из ее рта, когда вы впервые целовались?..
Пока не останется только пустая дыра на месте яблока. А второй глаз тем временем
так и будет недоуменно и укоризненно хлопать веками.
– Милая, давай не будем об этом, ладно?..
Эхх…
– Да-да, конечно, извини. Я не хотела причинять тебе боль. Все, прости…
Она подошла и обняла его. Серж сидел, его голова оказалась на уровне ее груди.
Он поцеловал ее куда-то, что-то пробормотал. Наверное, о доверии.
Пока она мыла посуду, он мял ее талию и нежно дышал в шею. Мойка, утопленная
в гарнитур, заставляла ее нагибаться вперед, пояс джинсов чуть сползал вниз
– очень удобно. Анни обернулась, подняв руки в хлопьях пены, чтобы не испачкать
его. Он скользнул ладонями под ее блузку. Анни не сдержалась:
– Почему ты не сменил квартиру?
– Что?..
– Почему ты не переехал после ее смерти?
Серж отпрянул. Отскочил.
– Да черт возьми! Сколько можно! Хватит!
На «атит» голос Сержа сорвался и превратился в писк. Это его добило. Он брякнул
тарелкой о кафель стены и выбежал из кухни.
В ушах звенело еще долго. Анни заглянула в духовку, с радостью обнаружила там
заплывшую жиром сковороду. Сунула под струю и принялась неторопливо, методично
тереть щеткой.
Прежде, чем уйти на работу, Серж все же заглянул на кухню. Голос его звучал
хрустко и ломко:
– Чтобы ты знала… я переехал на следующую неделю после… после того, как она…
Анни была увлечена сковородой. Он вышел. Клацнула входная дверь.
Анни не сомневалась, что он врал. Призрак жил именно в этой квартире. Анни видела
призрака часто – он отражался в глазах Сержа.
...Лестничная клетка была оформлена в лучших традициях. Попахивала блевотиной
и гнилью, паленой пластмассой и зеленой краской. Соседняя дверь щетинилась обгорелыми
лохмотьями. Анни нажала кнопку, и звонок прокашлялся прежде чем издать звук.
– Эй… Кто это? – Пролаяли изнутри.
– Соседка. Извините, у нас соль кончилась, а я делаю пирог… Можно одолжить немного?
Сосед открыл. Бесформенный мужик в шлепанцах, спортивных штанах, похожих на
шаровары, желтоватой майке, растянутой до нижних ребер. Его рот был приоткрыт,
глаза огромные и стеклянные, как донца стаканов. Он пялился в лицо Анни и молчал.
– Извините… – начала девушка.
– Мать мою… – выдохнул сосед. – Как… ты?..
– Я соседка ваша, из…
– Вижу, что соседка… блин… мне сдавалось, ты ж…
– У меня соль закончилась, совсем, а там пирог, и я выйти не могу…
– Соль… да… да-да, соль… конечно, Кать, сейчас соль… да, Кать…
Он заметался в проеме, нашел нужное направление и прошлепал вглубь квартиры.
– Меня зовут Анни, – прокричала вслед Анни. – Можно Аня.
Сосед вернулся с полпути. Без соли.
– Аня?.. Тьху… Знач, не Катя?.. Аня… фуф…
– Да-да, Аня. – Кивнула Анни. Осторожно добавила: – Я тут недавно живу. Всего
месяц. Так что мы еще не знакомы.
Сосед шумно выдохнул.
– Вот оно как. Ну слава Богу. Соль, значит. Конечно, да-да, ща…
С полдороги снова вернулся.
– Меня Мишелем звать. Или Миша. Очень рад…
«Очень рад, что ты не Катя», – окончила за него Анни.
Серж заехал домой обедать. Без предупреждения.
Анни сидела у стола, перед нею располагалась килограммовая пачка соли и черный
хлеб. Она задумчиво жевала.
– Ты ешь хлеб с солью?
– Угу. Обожаю соль!
* * *
Диплом буксовал, прокручивался в грязи, сползал в кювет. Мозг плавился на июне.
Руки терзали клавиатуру, пытаясь выжать из нее что-то без помощи мозга. Форточка
пылила тополиным пухом. Очень хотелось жить.
Когда стало совсем нестерпимо, пришло sms. Анни поверила глазам не сразу: сообщение
было от Нормана.
Почти друг не писал ей с марта. Тогда были бордовые лампы, Анни пахла кофейной
пенкой, и Норман попытался поцеловать ее. Она не позволила. Точнее, она сказала:
– Ты понимаешь, я сейчас в отношениях, и я не могу…
Он пожал плечами и ничуть не обиделся.
Встречи с тех пор назначала Анни.
А вот теперь он писал: «Поговорить бы. Если можно, то нужно.»
Серая вода терлась о набережную. Рыбаки степенно погружали удочки в тину, пластиковые
бутылки и сигаретные пачки цеплялись за леску и дергали поплавки.
Анни спросила:
– Зачем человеку притворяться вдовцом? Я понимаю, когда вдовец притворяется
холостым. А наоборот?..
– Может быть, давит на жалость?
– Он не принимает сочувствия. Он бесится, когда упоминаешь его прошлую любовь.
– Возможно, он вообще хотел бы скрыть, что овдовел?
– Зачем тогда рассказал моему брату?.. – Анни сложила ладошки перед носом, подчеркивая
важность вывода: – Такое впечатление, будто он хочет одного, а делает другое.
– Это характерно для него. – Норман кивнул. – Он хочет жениться на тебе, а делает
все, чтобы ты отказалась.
Анни не дала себе задуматься и заговорила быстро:
– Не говори так. Нельзя. Это в конце концов мое личное, и… Ты понимаешь, он
ведь неплохой человек. Он меня любит, он добрый, но я просто не понимаю его
поступков, а я хочу понять...
Норман пожал плечами. Совсем как тогда.
– Анют, не спеши. Представь, что ты мужчина. Подумай логически. Отбросим все
догадки, слухи, домыслы. Что мы знаем доподлинно?
– Серж был влюблен.
– Так.
– Он жил с ней. В той квартире, на Владимирской.
– Угу.
– Но так и не женился.
– Почему?
– Не сошлись характерами? Карма? Меркурий в асценденте?
– Чушь. Спрошу так: он ей делал предложение?
– Я не ув… – Анни вспомнила доводчик на двери гастронома. – Делал, наверняка
делал. Он настойчивый.
– Значит, предложение сделал. Она отказала. А потом умерла. Вот все, что мы
знаем.
– Еще одно… – Анни потерла висок, прежде чем добавить. – Она не писала ему открыток.
– Кстати, об открытках. – Почти друг остановился, глядя на реку над ее плечом.
– Я уезжаю через две недели.
– Далеко?
– Далеко.
– Надолго?
– Когда вернусь, думаю, ты будешь уже замужем.
Анни помолчала, осторожно взяла его за руку.
– Скажи, чем ты меня уколол больней всего?
– Тем, что надолго?
– Тем, что буду замужем. Я не говорила тебе этого.
– Я экстраполирую. Он добрый, он тебя любит, ты хочешь его понимать.
Анни сжала губы, тоже отвернулась к воде.
– Я чувствую себя так, словно плыву по реке мимо красивого острова с пальмами
и кокосами. И знаю, что больше таких островов не будет. Я упускаю шанс.
Норман любил метафоры, как и она. Он обнял ее, сказал прямо на ухо:
– Представь: вышла ты на остров, нежишься на солнце под пальмами, лежишь на
месте – а твоя река тем временем уплывает. Без тебя. Шанс нельзя упустить: он
или всегда с тобой, или его никогда и не было.
* * *
Вечером по телеку крутили «Свадьбу лучшего друга». Как по заказу.
Серж благостно похлебывал пиво, откинувшись на бежевом диване, хихикал и теребил
Анины кудри. Фильм был неплох, злоключения Джулии Робертс всегда поднимали Анни
настроение. Думалось о белых платьях и розовых соплях.
На вершине оптимизма у нее возник вопрос, который чертовски хотелось бы задать
Сержу. Анни вспомнила бледнолицего, наступающего на грабли, и заколебалась.
Все же любопытство победило.
– Сережа, я хотела спросить… что ты думаешь об изменах?
– Я о них не думаю, – мурлыкнул Серж.
– Ну, я имею в виду, ты смог бы простить измену?
– Простить? – Он искренне удивился, даже отвернулся от экрана. – Простить измену
– это бессмыслица. Любовь значит доверие. Если девушка изменила мне – все. Ее
для меня больше нет.
Девушка дождалась, пока он вновь перевел глаза к телеку, тогда улыбнулась. Вот
как все просто. Проще простого!
Выйдя в коридор, Анни отщелкала транслитом: «Катрин не умерла. Она бросила Сержа
ради другого.» Выбрала номер из записной. Посмотрела на цифры. Нажала «сброс».
Остров с кокосами отползал за корму.
* * *
По молчаливой договоренности Серж молчал о планах на будущее и ожидал двадцатого
июня.
Двадцатого июня Анни защитилась.
Потом поехала в квартиру матери и спала до полудня двадцать первого. Когда проснулась,
голова была блаженно пуста. Она повалялась на подушках, выпила кофе со сливками,
постояла на балконе, подставляя лицо солнцу.
Залезла под холодный душ. Перебрала вещи в сумочке и в ящиках стола.
Обнаружила сотовый. Тот был выключен со вчерашнего дня. Наверняка в нем уже
десяток встревоженных звонков и взволнованных СМС. Анни улыбнулась.
Все же следовало заехать на Владимирскую. Забрать кое-что из вещей. Написать какую-нибудь записку. Середина рабочего дня, так что можно не опасаться.
В квартире Сержа звонил телефон. Он звонил еще до ее прихода, и продолжал звонить
теперь. Телефон знал, что она уже вошла и способна взять трубку.
– Алло?..
– Добрый день! – Затарахтел незнакомый женский голос. – Это квартира семьи …?
Анни не сразу вспомнила фамилию Сержа.
– Угу… Только не семьи. Он тут один живет. Сейчас на работе.
– Да?.. А вы, простите, кто ему будете?
– Я – жж… родственница.
– А… Вы простите, могли бы передать ему. Я звоню по поводу дачного участка.
Ему ведь принадлежит участок по Луговой 4, тот, где был пожар. Да?
– Участок?.. Пожар?..
– Ну да. Луговая 4, дом 15. То есть дом сгорел год назад, а участок стоит… Мы
хотели бы купить его, так что передайте Сержу, если можно… Телефончик запишите…
Анни записала. Положила трубку. Долго смотрела на нее.
Серж никогда не говорил о даче. Серж никогда не говорил о пожаре. У Сержа нет
ни одной фотографии оттуда.
Спустя пять минут Анни ловила такси. Спустя десять – сидела в кабине и набирала
номер. Абонент – временно недоступен. Временно? Да, наверное, временно. Ведь
прошло только 11 дней, еще не две недели. Он еще в городе. Должен быть!
Анни набрала СМС: «Луговая 4, 15. Сейчас. Как можно скорее.»
Спустя полчаса она шла по разбитой грунтовке между цветущих заборов шиповника.
* * *
Даже не знай она номера, пропустить участок было бы сложно. Он представлял пепелище
с черными стволами свай. Покрытая копотью сетка, за ней сад фруктовых пеньков.
В глубине участка чудом уцелел сарай.
Анни толкнула калитку, прошла несколько шагов. Огляделась.
Пусто. Почти гладко. В конце концов, чего ждать от пожарища?
Она хмыкнула и подалась к сараю. На двери висел замок. Пришлось вынуть стекло
из форточки и, просунувшись внутрь, открыть шпингалеты.
Света было маловато. Много пыли и паутины.
Вдоль стены – стеллаж с инструментами. Топоры. Садовые ножницы. Перчатки. Ведра.
Лейка. Фотоальбом. Толстый. В кожаном переплете.
У Катрин были оливковые глаза и русые кудри. Короткие пальцы и джинсы с низкой
талией. Пухлые щеки и тусклая улыбка. Анни казалось, что она смотрит на свои
собственные фото.
Она листала альбом, по минуте глядя на каждую карточку. Катрин складывала ладошки
перед грудью, или разводила их, словно показывая слово «все». Катрин позволяла
обнимать себя за шею и теребить волосы. Катрин сидела на бежевом диване, поджав
босые ноги. Катрин стояла в беседке на Владимирской горке, у памятника княгине
Ольге, у отчаянно голубого Михайловского собора.
Этого не было на фотографиях, но Катрин наверняка любила хлеб с солью.
Анни не могла поверить. Должна была – и не могла.
А между последних страниц альбома нашлись открытки. Здесь Катрин отличалась
от нее. Она писала Сержу. Она писала мышонку, медвежонку, милому и даже солнышку.
Она любила его, обнимала, целовала и даже целовала нежно в шейку. Она часто
говорила: «мы», «когда мы», «у нас с тобой впереди».
Анни читала письма по второму кругу, когда за спиной щелкнул замок.
– Норман?!
В дверях стоял Серж, закрывая собой проем.
Анни повернула к нему раскрытый альбом.
– Это – она? Катрин? Она умерла здесь?
Серж шагнул к ней.
– Анни… ты… ты выйдешь за меня замуж? Отвечай: да или нет!
– А что тебе ответила Катрин?
– Катрин… Она… ты знаешь, она… – Серж берет с полки секатор, неуклюже переворачивает
его в ладони. – Она упала с лестницы и повредила позвоночник. Она не могла…
подняться…
– Что она сказала тебе?
Серж делает еще шаг, глядя на свои руки.
– Было замыкание. Пока она лежала там… Сгорело все… Дом сгорел. Она была совсем
одна. Некому помочь…
Анни пятится, закрываясь альбомом.
– Катрин изменила тебе? Как ты узнал об этом?
Серж поднимает глаза, целится ей в зрачки.
– Любовь это доверие. Да. Ты никогда не любила меня, думаешь, я не замечаю?
Этот Норман… Я заметил еще на твоем дне рожденья! Ты со мной только ради него.
Ради его ревности. Разве нет?!
Анни выдавливает усмешку.
– Норман уехал. Далеко. Он вернется, когда я уже буду твоей женой.
– Ну да… – Серж снова смотрит на секатор, держа его рукоятками от себя. – Знаешь,
она была в сознании… наверное… Просто не могла добраться до телефона. Ты ведь
не такая, правда? Ты – другая. Потому что любовь – это доверие.
Анни пятится еще, и стоит теперь в метре от окна. Теоретически можно… Теоретически.
– Милый, она отказала тебе?
Он полосует взглядом – вниз-вверх, вниз-вверх.
– Дорогая, ты выйдешь за меня? Ну же! Отвечай!!
© Роман Суржиков, 2006.
Опубликовано с разрешения автора.
При перепечатке ссылка на сайт Студии "Далее по тексту" обязательна
Вернуться к списку
Вверх