Владимир Коношевич
Бежать, взявшись за руки, и Валера.Я давно не заходил в этот двор. Если мне не изменяет память, то последний раз я здесь был 7 лет назад, когда приезжал с папой, проверить, все ли мы вывезли с нашей старой квартиры. Да, равно семь лет назад мы с родителями перебрался в другой район, другую квартиру, и, лично я, но уже без родителей, в другую школу. Тогда я учился в девятом классе, и переезд воспринимался мною как самое кардинальное изменение в жизни, которому я всячески, в меру своих подростковых сил, конечно, пытался противостоять. Не получилось. Я чувствовал себя изгнанным из рая, и в какой-то момент решил во что бы то ни стало вернуться на мою улицу «ранней скорби», как говорил Миллер. Черт возьми, с того момента очень многое изменилось, у меня нету рая, зато есть много друзей, которые никак не привязаны к определенной улице, району, дому, моя жизненная география расширилась. Собственно говоря, все случилось так, как говорила моя мама, но разве мог я тогда позволить себе послушать ее?
И вот теперь я снова вернулся сюда. Сейчас конец июля, очень жарко. Не самое удачное время для ностальгии, особенно когда потеешь каждой клеточкой тела, глаза режет от пота и только теперь ты начинаешь понимать биологическое предназначение бровей. Потеют даже уши. Но жара изгнала всех жителей микрорайона, и он целиком принадлежит только мне. Собственно, то, что я называл своим двором, начинается возле небольшого магазина, напротив которого стояла огромная ива. Под шатром ее веток все лето стояла желтая бочка с пивом или квасом. Честно говоря, она там стояла весь год, но работала только в летний сезон. Магазин – ничем не привлекательное сооружение, да и продавал он совершенно обычную продукцию: хлеб, всегда теплый по вечерам, березовый сок в трехлитровых банках, его никто не покупал, кефир в стеклянных бутылках с мягкой алюминиевой пробкой, молоко в пирамидках и гниловатую капусту, запах от которой, навсегда въелся в мраморный пол торгового зала. Магазин все называли «Юзик», в честь почти легендарного таксиста, когда-то работающего в одном из таксопарков неподалеку. Ни таксиста, ни таксопарка я не помню.
Прохожу мимо магазина. Теперь там аптека и супермаркет, на месте ивы громадный пень. Справа от магазина, если повернуться к нему лицом, находится небольшая асфальтно - брусчаточная площадь. Брусчатка до сих пор пыталась быть белой. Именно здесь я поучаствовал в своей первой, и, по-моему, последней драке. Там, где брусчатка встречается с асфальтом, тянется большой диагональный шлейф голубиного последа, создавая с висящим над ним проводом электропередач практически идеальные непересекающиеся параллели. Немного брожу по брусчатке, от нее разит жаром. Голубей на проводах нет, их согнал зной. Перпендикулярно брусчаточной площади, спускается вниз от тротуара узенькая аллейка, выводящая прямо к парадному одного из четырех шестнадцатиэтажных домов. Эти дома расположены друг напротив друга в форме квадрата: 9д и 9ж повернуты парадными друг другу, а 9г и 9е как бы стоят спинами. Такая расстановка домов побуждала нас, мальчишек долго рассуждать на тему: а если, вдруг, один дом начнет падать, по причине войны, землетрясения или атаки роботов, заденет ли он тогда другие дома? И кому больше не повезет - тем, кто живет на первом этаже или тем, кто на шестнадцатом? Естественно, дом должен был обязательно падать плашмя, любые предположения о том, что он может падать как-то по-другому, отбрасывались нами как ненаучные.
Это уже мой двор. Возле подъездов стоят громадные зеленые мусорные баки с прогнившими боками. Из этих баков медленно вытекает непонятно цвета жижа, издавая терпкий гниловатоарбузнофруктовый запах, без которого мой двор в летнюю пору представить очень сложно. Спускаюсь по аллейке, выхожу непосредственно на сам двор. Мой дом, 9д, стоит по левую руку. Двор пуст. Я стою посреди выгоревшего газона. Нет, это не газон… Газон - это лужайка в американских фильмах и советская грузовая машина. Нет, это поляна. На этой поляне мы играли в слона, боролись, валялись, барахтались, пачкались, чем-то что не отстирывается, скользили, спотыкались, хоронили попугайчиков, хомячком и пинчеров. Сейчас трава на ней выгорела, но это не страшно: ведь весной она снова будет зеленой. Я повернулся лицом к своему дому. Справа от меня раскинулись развалины детской площадки: яма с песком, и скрипящие от жары поломанные качели. Стою перед подъездом пару минут. Я смотрю на него, а он смотрит на меня, дыша подъездной свежестью с запахом лифтовой шахты, в лицо. Во дворе до сих пор никого нет. Солнце в зените, и проявляет свою жестокость на полную. Ночью этот подъезд и этот двор выглядят совсем по-другому. А в летнюю ночь, они вообще представляет собой сказочно колдовской ансамбль, пугающий и манящий одновременно. Июльской ночью асфальт остывает, отдавая свое тепло воздуху, насквозь пронизанному запахом липы. Где-то далеко шумят поезда, точнее, ты предполагаешь, что где-то далеко они могут шуметь, отыскивая в сонной тишине двора хоть какие-то звуковые подтверждения своим представлениям об урбанистической романтике. Выходя из этого подъезда, 29 июня, из года в год мы с мамой провожали гостей, пришедших ко мне на день рождения. Они всегда засиживались до полуночи. Гости во главе с моей мамой вырывались из душной, заставленной тушеной картошкой, салатами и фаршированными голубцами квартиры, выпрыгивая прямо в ночь. На мгновение все затихали. Потом снова оживали, и я смотрел, как взрослые дяди и тети вдыхают ночь, как они смеются, как они до сих пор продолжают меня хвалить и поздравлять, как они пахнут свежими дынями, тяжелыми духами, белыми блузами, золотыми цепочками, недорогим шампанским и зеленым виноградом. Зачастую этими гостями были мои крестные. Мама награждала полуночников всякими кулинарными сокровищами: от красного мяса затушенной утки до громадных ломтей кремового торта, которые постоянно зачем-то заворачивала в салфетки. Мы провожали гостей до остановки, расположенной в 15 минутах от нашего дома, где они, в честь лета, всегда ловили такси. А потом мы с мамой шли домой, взявшись за руки. Иногда начинали ни с того ниссего бежать в припрыжку, не отпуская рук. Бывало, мама просто тихонько что-то пела, а я ей так же тихонько подпевал. Пела она что-то веселое, иногда что-то из советских фильмов или мультиков, иногда современное, а иногда и не очень. Когда мы уставали бежать или петь, мама начинала мне рассказывать стишки, которым она обучала меня в детстве: «Кот Василий, где ты был…?» - начинала она – «Я мышей ловить ходил», - подхватывал я. А потом она вспоминала, как я, когда был очень маленьким, обещал ей стать доктором и придумать лекарство, чтобы она никогда не смогла состариться и умереть. Рассказывала она это весело и с гордостью. Несмотря на то, что я слышал этот рассказ не меньше тысячи раз, в груди у меня почему-то становилось тепло, наверное, из-за того, что тогда до сих пор еще было детство. А на улице была ночь и лето, и двор спал, и мои дворовые друзья тоже спали. А я бежал с мамой по двору, держа ее за руку, и жадно хватал ртом летний воздух, запах лип и тепло остывающего асфальта.
С того времени подъезд не изменился. Я постоял возле него некоторое время. Из черного пятна парадных дверей вышел светловолосый парень в длинных джинсовых шортах и странного цвета футболке. Он застыл на несколько секунд, щурясь беспощадному солнцу, и сказал: «Привет». Это Сашка. Он почти был таким же как и раньше, разве что при взгляде на него сейчас, кажется, что ему удалось найти более веское оправдание своей грубости. Теперь он работает на железной дороге, перегоняя пустые товарные вагоны из одной ночной станции на другую. Он гремит вагонами и скрипел тормозами, как и его папа. Именно для него диспетчер что-то говорит, в громкоговоритель, а Сашка отвечает громкоговорителю очередным скрипом или гудком. Он спрашивает в гости ли я. Спрашивает, как, мол, я поживаю, чем я занимаюсь, как там родители. Я отвечаю на все вопросы по порядку. Он говорит, что идет на смену. У него на плече висит громадных размеров грязно-зеленая дорожная сумка. Там еда и шмотки, говорит он мне. Сашка закуривает. Спрашивает, не курю ли я. Отвечаю, что нет. Мы рассматриваем друг друга: он курит, я потею. Сашка возвышается надо мною, стоя на крыльце. Спрашиваю, часто ли он видит остальных ребят. Говорит, что не часто, много кто переехал, кто-то женился и теперь все время посвящает работе и растолстевшей после родов жене с ребенком. Зависает пауза. Спрашиваю, как там Валера, играет ли он до сих пор в футбол, может, пробился в какую-то профессиональную команду. Сашка долго не может понять, о ком идет речь. Я силюсь объяснить, вспоминая давно забытые имена, фамилии, буквы классов и отчества учителей.
- Валера Стрельцов, что ли? – спрашивает он.
- Наверное, я, честно говоря, не помню его фамилии. Он еще постоянно играл в красной футболке. И еще он был очень высоким, но не длинным.
- Да, это Стрельцов, – говорит Сашка и выбрасывает бычок в сторону. От его до сих пор прыщавого лица веет запахом винегрета и дешевой сырокопченой колбасы. – Нету его больше.
- Как так?
- А вот так. Ушел в армию и там повесился. Или, блять, помогли повеситься.
- Давно?
- Да уже года два как. Слушай, ты сейчас куда? Не хочешь пройтись до остановки?
- Нет, мне сейчас нужно дождаться здесь кое-кого.
- Леху?
- Да, Леху.
- Ну ладно, рад был тебя видеть. Бля, нужно как-то встретиться, да посидеть. Та главное - не теряйся…
- Да, обязательно. Ты тоже.
Сашка жмет мне руку. Его ладонь большая и мокрая. Он уходит. Я смотрю ему в спину. Кажется, он это чувствует, потому что начинает идти более уверенно, мотыляя своей громадной, грязно-зеленой дорожной сумкой. Перед подъездом сломанная лавка, присесть негде. Я понимаю намек правильно. Постояв еще несколько минут, ухожу. Не хочу показаться нетактичным гостем. Было бы неплохо сейчас где-то выпить чего-нибудь холодного. Черт возьми, мама была права.
© Владимир Коношевич, 2008.
Опубликовано с разрешения автора.
При перепечатке ссылка на сайт Студии "Далее по тексту" обязательна
Вернуться к списку
Вверх